13, Октябрь 2013

 

 

17 ночей

 

***

Я лежу в ванне, голый, выпотрошенный, как тушка индейки на мясном прилавке. Вокруг столпились следователи, врачи, какие-то люди. Они обсуждают, что со мной делать и даже не подозревают, что я все слышу, все понимаю, о чем они говорят.

 

Через всю грудь, живот и до самого паха у меня идет разрез от вскрытия, грубо заштопанный черными нитками. Патологоанатом не сильно старался, зашивая меня. Обычный сметочный стежок, и стежки настолько крупные, что из-под них торчат целые куски кожи.

 

Судя по разговорам следователей, я не сам умер – меня убили. Это немного объясняет, откуда на моей правой ноге появилась надпись, вырезанная острым лезвием: “Я залезаю себе за пояс”. Правда, не понять, что убийца хотел сказать этими словами.

 

Меня нашли в парке уже мертвого. Привезли на вскрытие, и вдруг выяснилось, что я, несмотря на мертвые по всем признакам тело и мозг, все еще нахожусь в сознании. Ну конечно нахожусь, черт бы вас побрал! Хватило бы у меня сил подняться, я бы рассказал вам все, что думаю по этому поводу. Но у меня нет сил даже для того, чтобы сфокусировать зрение.

 

В лицо неприятно светит лампа – эти идиоты не додумались закрыть мне глаза. Я не чувствую своего тела, хотя полностью осознаю, что нахожусь внутри него. Я ощущаю свое присутствие в каждой клетке этого организма, но не чувствую, как кожа касается эмали ванны, не чувствую температуры воздуха - не чувствую ровным счетом ничего. Я мог бы попробовать совладать со своим телом, если бы в нем ощущалась хоть какая-то жизнь, но оно мертво.

 

Наконец они закончили совещаться и ушли, оставив меня в одиночестве. Хоть бы выключили свет! Мерзкая лампа светит в лицо, а я даже не могу закрыть глаза, не говоря уже о том, чтобы отвернуться. Интересно, если я усну, все закончится?

 

Признаться, жизнь после смерти я представлял себе несколько иначе. Надеюсь, меня кремируют, а не закопают в землю. Единственное, что пугало теперь – это вероятность того, что придется вечность пролежать под землей, рассматривая крышку гроба.

 

В прихожей послышались шаги, затем щелкнул замок. В квартире я остался один, а значит со мной – вернее, с моим телом – разбираться не торопились.

 

Я лежу здесь уже часов шесть, не меньше. Никто больше не приходил, не фотографировал меня, не светил в глаза фонариком. Без разговоров вокруг стало немного скучно, а от мысли, что еще вся ночь впереди - тоскливо. В который раз я попробовал пошевелить рукой, и на этот раз, невероятным усилием воли, мне это удалось.

 

Сложно описать свое состояние, но неприятным его назвать нельзя. Собственное тело подчиняется нехотя, через силу, каждое движение требует крайней сосредоточенности, но вместе с тем я не чувствую поверхности предметов, стен, за которые берусь.

 

В зеркальном отражении я не так плох, как казалось. Радует, что среди прочих органов чувств мне отказало и обоняние: судя по цвету кожи, от меня пахнет не как от розового куста. Возможно, горячий душ поможет отмыться от этого смрада - я ощущаю его на каком-то интуитивном уровне. Мачеха всегда говорила, что всякую проблему можно смыть в душе и запить чашкой горячего чая. А других проблем у меня пока не было.

 

Слух и зрение – это все, что у меня осталось. Надо ли больше для того, кто уже умер? Я слышу шум воды, вижу, как она каплями стекает по телу, но даже не чувствую ее температуры. Наверное, ради этого стоило умереть. Ничего подобного при жизни я не испытывал и не мог испытать.

 

Если это и есть загробная жизнь, то в целом она не так уж и плоха.

 

 

***

Суши оставалось мало. Когда расширять территории стало невозможно, города начали расти вверх. Однако со временем недостаточно стало и этого. Под городами начали копать километровые шахты, приспосабливая их для жизни.

Только очень состоятельные семьи могли позволить себе жить на земле. Чем выше над уровнем моря находилась квартира, тем дороже она стоила. Соответственно, чем ниже ты скатывался вниз по социальной лестнице, тем ниже, темнее и жарче был твой этаж.

Разумеется, благодаря этому город окончательно поделился надвое. На “червей” и “небожителей”. Бывало, что люди рождались и умирали, ни разу не увидев солнца. Бывало, умирали, ни разу не ступив ногой на землю.

 

Были и те, у кого денег не хватало даже на шахты. Бедняки копали себе жилье сами, в отвесной скале на побережье, как ласточки. Этот квартал так и назывался - “Ласточкино гнездовье”. Мне часто доводилось здесь бывать, здесь жил мой знакомый художник.

 

Я стоял на берегу и рассматривал строения на близлежащем острове. С такого расстояния они выглядели как игрушечные бутылки и колбы: высокие, причудливой обтекаемой формы, сужающейся кверху, с фасадами, облицованными цельным разноцветным стеклом. Сходства с бутылкой газировки им придавали поднимающиеся вдоль окон пузырьки воздуха, питающие кислородом верхние этажи.

 

Закат в этот день был дивный. Я залюбовался им и не сразу заметил, что вдоль линии берега медленно идет пароход. Опознать страну оказалось просто хотя бы по бумажным фонарикам на носу судна. Ярко-красный корпус, гирлянды, борт хаотично застроен домиками с выгнутыми золотыми крышами… Китай.

 

В этих краях проходящие мимо страны были редкостью, поэтому уже через минуту на берегу собралось немало зевак. Однако в какой-то момент я заметил, что все они, разинув от изумления рты, смотрят в противоположную от Китая сторону. Обернувшись, я не поверил своим глазам.

 

Навстречу шел небывалых размеров пароход. Такой огромный, что казалось, он может раздавить наш остров как таракана, не помяв при этом обшивки. Сверкающие в свете закатного солнца купола, торжественно развевающиеся флаги… Впервые в жизни я увидел Россию.

 

 

***

Лабиринт можно начертить на чем угодно, лишь бы поверхность была светлой. Хоть на простыне, как сегодня. В ее основании мы огромной горой сложили весь старинный хлам, который нашли в доме. Больше для антуража, на деле хватило бы и пары золотых украшений. Если вызывать не серьезного демона, а какого-нибудь безобидного беса, то можно расплатиться и того меньшим – монетой, бусиной, кусочком фольги. Особенным почетом у потусторонних сил почему-то пользуются булавки.


Ступил на простыню я один, остальные предпочли наблюдать со стороны. Узнав, что придется пройти через двух стражей, энтузиазма у всех поубавилось, а желающих войти внутрь лабиринта, кроме меня, не осталось вовсе. Из оружия у меня были портняжные ножницы в левой руке и ядовитая змея в правой. Не ахти что, но лучше, чем с голыми руками.

 

Схема лабиринта была нехитрой – пара поворотов и один тупик. Стражи появились почти сразу, в дальнем левом углу. Это были две соблазнительного вида демонессы. Благо, товарищи нашли под наше дело очень большую простыню, во всю комнату шириной, и я не столкнулся с врагом носом к носу, имел немного места для отступления.

 

Мои противницы тоже были вооружены ножницами, но маленькими, маникюрными. Выскочить из лабиринта нельзя - если ты вошел в него, придется, как ни крути, идти до конца. Понимая это, я крепче сжал хвост аспида и без страха двинулся навстречу стражам.

 

Моя уверенность заставила демонесс на мгновение растеряться. Но лишь на мгновение: та, что стояла позади, проследила взглядом за моей змеей и визуализировала чашу, наполненную кислотно-зеленой жидкостью. Я понял, что они не могли воплощать собственные образы, а умели лишь копировать увиденное. Поэтому не сомневался, что в чаше яд.

 

Невозможно серьезно относиться к врагу, когда он столь хорош собой. Бесовские девы сохраняли свое очарование, даже когда делали навстречу мне агрессивные выпады и размахивали ножницами. Одна из них склонилась над чашей и опустила лезвия в жидкость.

 

Я не вспомнил в этот момент об индейцах и диких племенах, дротиках с парализующим ядом и отравленных стрелах. Первая ассоциация, возникшая в моей голове, была связана с компьютерными играми: “+2 к урону ядом”. Наверное поэтому, когда демонесса вынула из чаши свои ножницы, яд капал с них квадратными двухмерными пикселями, как в древней компьютерной игрушке.

 

 

***

Черт его дернул подобрать эту монету. Он понятия не имел, чем его находка была так важна для людей в черном. Непонятно и предназначение этой затейливой вещицы – для обычного платежного средства она слишком искусно выполнена, на ней не было никакого обозначения номинала, страны, года изготовления. Тиснение с обеих сторон монеты напоминало миниатюру круглого лабиринта, а по ребру тянулась бесконечное: “Tvitv”. Что значит это слово – “Tvitv”? Неизвестно.

 

Неизвестно было так же, куда бежать, на каком континенте скрываться. В каком бы аэропорту он ни приземлился, на каком бы вокзале ни сошел, всюду его уже ждали. Как им удавалось прознать о его передвижениях, если даже он не знал, где окажется вечером?

 

Яснее ясного во всей этой истории было только одно – в живых они его, после стольких лет погони, вряд ли оставят.

 

Кажется, что слово “дом” для пребывающего в бегах и бесконечных переездах теряет свое значение, но на деле все совсем наоборот. “Дом” становится святыней, о которой вспоминают с щемящей на душе тоской. Он размышлял об этом, осматривая свое новое жилище – тесный шалаш из бамбука и тонких жердей, построенный в три этажа прямо на дереве, в глубине леса. Своим он будет считать его не дольше недели, как и прежнюю лачугу рядом с сахарными полями. Но пока что можно было расслабиться. Ненадолго вернуться, хотя бы в воспоминаниях, домой...

 

Когда-то это была текстильная фабрика. Теперь помещения сдавались под склады, офисы, магазины. Работников и посетителей стало в разы больше, но в коридорах стояла мертвецкая тишина, как в больнице. Это когда-то образцовое здание, живое, шумное, сейчас выглядело запустело и грязно, жалко и безжизненно. Оно напоминало отдавшуюся на шоссе проститутку. Его растащили на десятки серых углов, его имя стерлось с карты города, оно стало прибежищем мелкой канцелярии, торговли, мошенничества.

 

Буфетчица кафетерия на первом этаже помнила лучшие времена. Она работала здесь с самого открытия фабрики. Ее буфет – это единственное, что осталось с тех пор неизменным. Тот же прилавок, те же фотографии на стенах. Даже часть посуды. Менялся только диванчик напротив витрины. Это всегда было излюбленное место у посетителей. В прошлом году это была плетеная садовая лавка белого цвета, сейчас – мягкая розовая софа.

 

Каждый будний день проходил одинаково. Менялось время, менялись люди, иногда менялись диваны, один за другим, но распорядок дня оставался прежним. И бессменная буфетчица работала здесь, как и десять, как и двадцать лет назад. Каждый день она ждала, когда же вернется ее муж...

 

Прошла неделя, он понимал, что пора двигаться дальше. В последние дни погода стояла пасмурная, а сейчас, как специально, выглянуло солнце. К следующему городу дорога лежала уже пешая, потому что денег на транспорт не осталось. В карманах завалялась кое-какая мелочь, но не более того.

Как того требует давняя традиция, на пороге дома, который ты покидаешь навсегда, нужно рассыпать монеты, дабы следующие жильцы жили в счастье и достатке. И хоть это были последние гроши, он без сожаления бросил горсть на лестницу. Годы странствий научили его не привязываться к месту, не сожалеть, и закрывать дверь, не оглядываясь.

 

Спустя два месяца в город вошел человек. Он был худой, грязный и еле стоял на ногах. То был наш герой. В дороге ему нечего было есть, он вырывал охапки травы из земли и ел их корни. Дорога так измотала его, что, ступив в город, он решил закончить, наконец, свое путешествие.

 

Город, если смотреть сверху, был построен по принципу лабиринта. Круглого лабиринта. Одноэтажные белые дома строились вплотную друг к другу, образовывая непрерывные коридоры и тупики. В центре этого лабиринта располагался единственный парк и единственная городская достопримечательность – аллея с древним алтарем, которому по сей день поклонялись старейшины. По обеим сторонам аллеи были возведены огромные – порядка девяти метров в высоту - механические статуи, изображающие молящихся на коленях. С каждой стороны их было не меньше дюжины. Они медленно, издавая тяжелый монотонный гул, кланялись, поочередно опуская на дорогу свои головы. Зрелище не оставляло равнодушным. Они словно кланялись путешественнику, последним шагам его отважного пути.

 

Алтарь представлял собой высеченную из камня скамью с грубой драпировкой. Как и весь город, он был белоснежный. Не смотря на то, что алтарь располагался под открытым небом, на нем не было ни единой песчинки, его не тронули атмосферные явления, не изгадили птицы. В этой священной белизне было что-то неестественное, сакральное. Казалось, что она не отражает солнечный свет, а сама источает это слепящее свечение.

Он без сил упал на колени и вывернул карманы, чтобы оставить свою бренную ношу у подступа к алтарю. Но в пиджаке монеты не оказалось. И в карманах брюк – тоже. Только после того, как он трижды перепроверил свои карманы, проверил, нет ли где дыры, через которую могла выпасть драгоценность, в его памяти, ясным как день кадром, снова встал трехэтажный лесной шалаш. Крутая лестница, яркий желтый свет пробивается сквозь щели, чистый лесной воздух и рассыпающиеся по ступеням монеты, оставленные будущим жильцам. Среди которых одна-единственная. Та самая.

 

В этом году диван сменили на ярко-синий, кожаный, с низкими круглыми подлокотниками. Буфетчица по рецепту двадцатилетней давности разбавляла кофе сгущенным молоком. Она думать отказывалась о современной кофе-машине, и посетители, даже из числа тех, что привыкли пить нежнейший капучино с корицей и тертым шоколадом, ценили эту возможность отведать вкус ностальгии – дешевый растворимый кофе и приторная сладость сгущенки.

Он помнил, какой диван стоял на этом самом месте в день его отъезда. Обтянутый коричневой искусственной кожей, больше напоминавшей резину, потрескавшийся, на расшатанных ножках. Тот, что стоял сейчас, был намного лучше.

 

Сколько лет его не было дома? Сколько сменилось диванов со дня его отъезда?

 

Он присел на свое любимое место у витрины и с любовью посмотрел на буфетчицу. Она сразу узнала своего мужа.

 

На вокзале, когда он сошел с поезда, ему навстречу вышли бывшие преследователи. Никто не ждал его здесь, впервые эта встреча была случайностью. Но на этот раз он не скрывался, а они не маскировались. Улыбнувшись друг другу, они разошлись в разные стороны, ведь были уже глубокими стариками.

 

 

***

Это не подъезд, это кроличья нора. Пятнадцать этажей, узкие лестничные пролеты, высокие сводчатые окна и ни одной квартиры, ни одной двери, кроме чердачной, из которой он только что выбежал. Решетка лифта, как во всех старых домах, проходила не вдоль стены, а в центре подъезда.

 

Спуститься на лифте было бы в разы быстрее, но он приходил в движение с таким чудовищным грохотом, а издать лишний звук было настолько страшно, что он не раздумывал об иных вариантах – бежал пешком. Босиком, с ботинками в руках, чтобы каблуки не стучали по ступеням, закрывая рот рукой, чтобы не выдать себя тяжелым дыханием.

 

На втором этаже он остановился. Через мутное оконное стекло можно было разглядеть улицу, залитую лунным светом. Во двор медленно заехала машина. Из нее вышла поддатая девушка в красном вечернем платье и развязной походкой направилась ко входу в подъезд. Кто она была такая, и что ей было нужно здесь? Ведь здесь никто не жил, кроме…

 

За спиной подала голос кошка. Он вздрогнул от испуга, обернулся и облегченно вздохнул – всего лишь пушистая белая кошка. Но эта кошка оставалась на чердаке, когда он убегал. Он закрыл за собой дверь, и она могла выйти, только если…

 

Шею обхватила сильная рука. Позвонки пугающе громко звякнули, на пол повалились выпавшие из рук туфли. Он перестал чувствовать пол под ногами и, вместо того, чтобы как-то сопротивляться, испуганно замер и повис, словно тряпичная кукла.

В этом уверенном жесте был заключен весь ужас ситуации: его взяли как вещь, как предмет, не высказав недовольства или ярости, не сказав при этом ни единого слова.

 

Пьяная гостья оказалась владелицей фотостудии. Она рассказывала о знакомстве с новой моделью и, кажется, ее совершенно не напрягало, что в руках собеседника, изредка принимая попытки вырваться, болтается полураздетый юноша – босой, в расстегнутой белой рубашке.

 

- Она сказала, что у нее нет опыта подобных съемок, но, думаю, что она всему быстро научится. - “Всему” было произнесено с такой многозначительной интонацией, что никому, в здравом уме, не захотелось бы поинтересоваться, о какого рода съемках ведется речь.

 

Потом были долгие пятнадцать этажей обратно, на чердак. Девушка уехала, не наградив “добычу” своего товарища даже мимолетным взглядом. Звать на помощь в этом вымершем районе было бессмысленно. И взывать к милосердию мучителя тоже казалось пустым номером. Впрочем, это единственное, что оставалось, если сил вырваться не хватало.

 

- Хотите, я буду приходить к Вам?

 

- Хотите, я приведу к Вам еще кого-нибудь?

 

- Знаете, я люблю Вас.

 

Многих даже в безнадежной ситуации выручала бессмысленная на первый взгляд болтовня. Маньяк, растерявшийся от неожиданного вопроса или предложения, терял на мгновение бдительность и упускал жертву. Но все это не имеет смысла, если нет диалога. Если в ответ – тишина, что бы ты ни сказал. Гнетущее молчание действовало страшнее угроз и проклятий.

 

- Отпустите меня, пожалуйста.

 

Оставалось только умолять. Просить и умолять. И в какой-то момент, когда тащивший его за собой человек приостановился, показалось, что мольбы возымели эффект. Но он остановился только для того, чтобы прошептать прямо на ухо:

 

- Нет. Ты будешь дохнуть здесь.

 

“Ты сдохнешь” звучало бы менее чудовищно. “Ты будешь дохнуть” подразумевает, что процесс будет длительным.

 

Когда за спиной закрылась дверь, и он снова оказался на чердаке, мысли немного пришли в порядок. Бежать было некуда, но сию секунду прямой угрозы его жизни не было, а значит, можно было ненадолго расслабиться.

 

Кошка терлась о ноги, очевидно, она была очень голодна. Он подошел к столу, единственному, после огромных аквариумов, предмету интерьера на этом чердаке. На столе лежала разделочная доска с разложенными в идеальном порядке, словно по линейке, кильками. Ничем другим кошку было не угостить, но только он склонился над рыбешками, чтобы взять одну из них, как все они раскрыли рты и, захлопав жабрами, начали извиваться по доске.

 

У стены стояли аквариумы с морскими рыбами. Такой величины аквариумов он в своей жизни еще не видел. По стеклу, снизу вверх, ровным строем ползли маленькие улитки. По дну стелились небольшие скаты. Кораллы напоминали старые сморщенные губки. Когда они отрывались от грунта и поворачивались к стеклу своим основанием, можно было рассмотреть весь их подвижный внутренний мир.

 

 

***

Я был самым молодым в команде, участвовал в полете впервые. Мне разрешили сойти с корабля первым, чтобы я смог сполна, в одиночестве ощутить свою ничтожность перед бесконечностью космоса. Это то чувство, которое невозможно вообразить или подделать, находясь на Земле. Даже если тебя выбросит в открытый океан, даже если ты окажешься один в горах под завалом, ты не будешь всей кожей ощущать этот пристальный взор вселенной. Морские пучины, горные лавины поглотят тебя, если природа того пожелает, но пред величием вселенной ты ничто, и она даже не соизволит разорвать тебя на атомы, поставив тем самым жалкую гордость человечества на место. Вселенной нет до тебя никакого дела.

 

Я ступил на твердую поверхность Луны и впервые в жизни почувствовал это. Прежде я не имел возможности даже представить себе эту мысль: я – нигде. Я не просто “никто”, я “никто нигде”.

 

Остальные, посмеиваясь над моим изумлением, сошли с корабля и начали раскладывать оборудование.

 

Время полета было рассчитано неточно, мы приземлились в тот час, когда, по идее, должны были ложиться спать, поэтому решили разложиться, отдохнуть, а поутру взяться за работу. Условному утру, ведь здесь солнце никогда не вставало и никогда не садилось.

 

Сначала меня взяла легкая тревога от мысли, что оборудование останется без присмотра. Но кто же его заберет здесь? Вместе с этой мыслью пришла и та, что можно спать “на улице”, не боясь разбойников и грабителей. Здесь, кроме космоса, нет никаких врагов, а тот, что есть, настолько велик, что о нем беспокоиться нет смысла.

 

Вместе с напарником мы решили заночевать снаружи. Но уснуть никак не получалось – впечатления переполняли меня. В небе медленно проплывали планеты, космические тела. Они казались такими близкими, словно я могу вытянуть руку и коснуться пальцами их поверхности. И не подумайте – не как на Земле, когда даже самая яркая звезда – это всего лишь далекий образ на небесной глади. Кометы пролетали настолько низко, что поневоле становилось страшно, как бы они не задели и не повредили наш корабль. Гигантские, ни с чем не сравнимые по размеру планеты проходили мимо, грозясь размазать меня своим весом по поверхности Луны. Они будто бы из любопытства заглядывали на эту сторону, что посмотреть на меня. Как безумные глаза ученого над крошечным микробом.

 

Когда стало окончательно ясно, что уснуть не получится, я разбудил напарника. Вместе с ним мы отправились осмотреть ближайший разлом Луны, измерить его глубину. Спускаться мы не собирались, поэтому взяли с собой только камеру, с помощью которой можно заснять происходящее на нижних уровнях.

 

Первая трещина была не меньше, чем в километре от места нашего приземления, но видна она была даже с этого расстояния невооруженным глазом – такой она была огромной. Даже приближаться к ней было страшно. В ее глубине, казалось, таится большее зло, гораздо более древнее, чем то, что находилось над нашими головами.

 

В ширину разлом имел порядка пятисот метров, в длину – не решусь назвать даже приблизительно. Может, километра три, может, пять. Вглубь он мог быть не больше двухсот метров, а мог доходить до самого сердца спутника. Мы начали опускать камеру, чтобы выяснить точно.

Кабеля с собой у нас было достаточно, при желании его можно было проложить по всей окружности Луны, а то и больше. Но вряд ли кто-то предполагал, что придется разматывать хотя бы треть. Да хотя бы четверть! На дисплее загорались пугающие числа: одиннадцатый уровень, девятый, восьмой. Никто не знал, что происходит глубже пятнадцатого, и есть ли там хоть что-то, кроме горячего газа и темноты. А мы, тем временем, приближались к пятому.

 

Камера уловила слабое призрачное свечение. Оно исходило от самой породы, которая становилась светлее по мере погружения вглубь, приобретая яркий кирпичный цвет. Казалось, что мы приближаемся к ядру и наблюдаем на мониторе раскаленные недра Луны, но датчики температуры как замерли на нуле, так и не сдвинулись ни на градус.

 

Четвертый уровень. В трещинах светящегося кирпичного разлома начали проглядывать неоново-голубые прожилки. Они напоминали мох или плесень на стенах пещеры, но сказочный цвет, свечение, которым на земле отличались лишь некоторые из глубоководных тварей, давали повод задуматься – может быть, это неизвестная нам доселе форма жизни?

 

То, что мы увидели на третьем уровне, сложно описать словами. Завороженные увиденным, мы даже не подумали позвать остальную группу. И, не подумав о риске, решились на спуск.

 

Чем глубже мы погружались вглубь разлома, тем слабее становилась гравитация. Уже на восьмом уровне мы ощущали себя практически в полной невесомости. На глубине касаться светящихся скал было страшно. Они выглядели настолько нереальными - одному богу известно, что могло произойти, если взять образец руками. Я посмотрел наверх. Тонкая полоска усыпанного звездами неба была так далеко, а я был здесь, в этой бездне. Почему-то мне вспомнился дом, оставшийся… где? На другой планете. Страшно подумать. Словно в другом измерении, другой жизни.

 

Прошло не меньше четырех часов, прежде чем мы добрались до третьего уровня. Здесь начиналось то, что невозможно сравнить с чем-либо из увиденного ранее - наяву или во сне - поэтому я полностью потерял ощущение реальности происходящего.

 

Все вокруг источало рассеянный неоновый свет. Красные скалы с голубыми прожилками утопали в яркой лиловой тягучей массе, которая бурлила под нашими ногами, подобно раскаленной лаве. Каждый раз, когда из-под этой субстанции, почему-то напомнившей мне подогретую жевательную резинку, поднимались сгустки газов, на поверхности образовывался большой пузырь. Он лопался, и в воздух вырывалось небольшое розовое облачко. Спустя секунду оно, как разбитое в кипящую воду яйцо, сворачивалось, чернело, приобретало отчетливую форму и начинало двигаться, отталкиваясь от пространства щупальцами, словно медуза.

 

Мы прибыли сюда с научной экспедицией, но ничего не могли поделать – просто смотрели на происходящее с открытыми ртами. Так могло продолжаться очень долго, но вдруг одна из новорожденных “медуз” развернулась в нашу сторону и, демонстрируя пугающую сознательность, двинулась навстречу.

 

Мы не знали, какими свойствами здесь обладает даже простая почва, а от мысли о контакте с подобной тварью кровь стыла в жилах. Как можно скорее мы начали подниматься обратно, и уже на четвертом уровне нам удалось отделаться от преследования. Но от желания вернуться обратно и продолжать смотреть, просто смотреть на это, мы не могли отделаться до самого конца жизни.

 

 

***

Он лежал без сил на земле и чувствовал, как его ноги подхватывает язык – водительское кресло и прижимает их к нёбу – потолку кабины. Подвижный язык заталкивал его все глубже, внутрь глотки – салона. Зубами - осколками разбитого лобового стекла – автобус не доставал до своей добычи, поэтому заглатывал не разжевывая, целиком.

 

В последний раз обратившись взором к солнцу, уже по пояс исчезнув в ненасытной пасти, он драматично, как в дешевой мелодраме, выкрикнул, обращаясь к своему заклятому врагу:

 

- Ты, как и всякий последний представитель вида, будешь до последнего бороться за сохранение рода!

 

На этих словах их борьба, наконец, закончилась.

 

 

***

Когда-то давно, когда был еще жив отец семейства, единственный мужчина в доме, они владели роскошным домом на дне озера. Мать мечтала о сыне, но бог послал ей семь прекрасных дочерей – одна краше другой. Они были уважаемы в обществе, жили в достатке и не знали никаких лишений. Пока не случилось несчастье.

Эту историю рассказала утопленница, чье тело нашли на берегу дикого водоема двое путешественников. Она рассказала им, как однажды неизвестная напасть постигла их младшую сестру. Ей перестало хватать воздуха для жизни под водой, и семья была вынуждена переселиться на сушу. Но здесь эта же беда настигла их отца – он не смог жить на суше и скоропостижно скончался.

 

- Наш дом был высокий, он поднимался с самого дна озера так, что в засушливый год на поверхности виднелись его шпили. – Утопленница печально указала рукой на середину водоема. – Теперь же ни от винтовых лесенок, ни от ажурных перил и резных оконных рам не осталось ничего. После смерти отца дом разграбили бандиты, и нам больше некуда возвращаться.

 

Путешественникам было стыдно признаться плачущей девушке, пусть и давно мертвой, насквозь пропахшей формалином и стоячими водами, что они приехали сюда ради богатств, которые, поговаривают, еще оставались в палатах подводного дворца.

 

 

***

Штормило. Озеро выходило из берегов. Темная полоска леса вдали, секундой ранее делившая надвое синеву неба и его отражение в воде, сейчас едва виднелась на фоне черных грозовых туч. Буря приближалась неправдоподобно быстро.

Я развернулся к своим спутникам, они ждали меня рядом с машиной, у обочины:

- Поехали отсюда. Гроза надвигается.

Как только мы заехали в город, я почувствовал - что-то изменилось. Водитель беззаботно рассказывал о последних новостях, никто не обращал внимания на перемены. Я и сам не до конца понимал, что произошло, но на каждом перекрестке, в каждом оконном проеме ощущалось нечто неуловимо тревожное. Деревья, которые я помнил здоровыми, покрытыми свежей листвой, стояли, окутанные паутиной. По белым фонарным столбам стекала густая черная смола.

 

- Останови машину. Неужели вы ничего не видите?

Нет, они не видели.

 

Я вышел из машины и направился к ближайшей церкви. Это была небольшая скромная церковь, построенная в старом стиле: белые стены без излишества украшений, зеленые купола, тяжелые дубовые двери с коваными петлями и засовами. Но что-то не так. Какая-то в стенах храма таилась скверна, опасность. По белым стенам медленно текла смола.

 

Внутреннее убранство церкви тоже было скромным и минималистичным. Первое, что бросилось мне в глаза – это отсутствие икон. Кроме единственного образа Иисуса Христа, первый зал не украшало больше ничего. И снова это странное чувство тревоги, которое грызло изнутри при взгляде на его печальное лицо. У изображения Иисуса не было рта, на его месте – кровавые шрамы.

 

Второй зал спешно освобождали от икон пожилые женщины, одетые в стихари. Они шутили, смеялись и не обращали на мое присутствие никакого внимания. Единственный святой лик, оставшийся нетронутым – это гипсовый барельеф Богородицы почти под самым потолком. Я пал перед ней ниц, хотел было начать молиться, но увидел, что скрывают за раздвижной ширмой в левой части зала. Цепи, крепящиеся к потолку, заканчивались крюками. На эти крюки насаживали тела молодых девушек – как на бойне, вниз головой.

 

Я хотел было начать молиться, но не знал ни одной молитвы.

 

 

***

Из метро вышла красивая молодая женщина. Дамы этой породы обычно ездят на авто с личным водителем, но сегодня ей хотелось быть ближе к народу, чтобы не смущать нового знакомого излишней роскошью. На ней была длинная соболиная шуба, по плечам рассыпались белоснежные кудри, белизну кожи подчеркивали ярко-алые губы. Как бы она ни старалась избегать лишнего внимания, ее вид был слишком вычурный для такого мрачного спального района. Из-за этого буквально каждый прохожий засматривался на незнакомку - с одобрением или завистью, неприязнью или любопытством.

 

Зима в этом году выдалась теплая, дождливая, слякотная. Встречу он назначил на поздний вечер, объяснил тем, что просыпается не раньше, чем сядет солнце. Телефона не оставил, внешность свою не описал. Поначалу настроенная решительно, девушка засомневалась в том, что ей следовало приезжать на это свидание. Все вокруг казалось враждебным: стук дождя по дырявым крышам, рассыпающиеся от старости заброшенные дома из красного кирпича, мигающие фонари, покосившиеся кованые заборы. Архитектурный гигантизм, свойственный градостроителям той эпохи, сейчас представлял собой жалкое и пугающее зрелище. Обрушенные фасады, колонны, обвалившиеся балконы, и все в таких масштабах, словно пару столетий назад здесь жили не люди – исполины.

 

Она уже развернулась обратно к метро, но в этот момент к ней обратился мальчишка, на которого она старательно не обращала внимания последние пять минут. Невысокий, худой, не по погоде одетый, с длинными черными волосами, собранными в неаккуратный хвост – он выглядел лет на семнадцать. Но держался очень уверенно, потому что понимал, зачем незнакомка приехала на встречу, почему она в нем нуждалась.

 

Пара зашла в ближайшее кафе, они сели за столик перед панорамной витриной. У парня не было с собой ни копейки, и дама, не скупясь заказала горячего чая, вина и еды. Это было очень кстати, потому что ее спутник продрог до костей и промок до нитки под зимним дождем.

 

Наконец, когда стало ясно, что удобный момент настал, она стыдливо достала из сумочки свою колоду карт. Таково было правило - всякая женщина имела свою колоду, но не могла гадать на ней ни себе, ни другим. Карты открывали правду лишь мужчине, но только о хозяйке колоды, и только один раз.

 

Все знакомые мужчины, мальчики и юноши уже раскладывали ей карты, и каждый раз вопросы были пустяковые. Сейчас же, когда вопрос для нее был важнее всей жизни, она не могла найти никого, кто согласился бы взять в руки ее колоду. Кто-то просил огромных денег, остальные просили взамен этого одолжения секс. И только один откликнулся на просьбу, попросив всего-навсего горячий ужин.

 

Он взял в руки колоду, наспех перетасовал карты и, не раздумывая, вынул первую.

 

- Ты родишь ему дочь.

 

 

***

- Это общежитие?

- Нет, это – “Друзья и родные”.

- Так это общежитие называется?

- Ты с луны свалился? – вахтерша неожиданно перешла на «ты». – “Друзья и родные” есть, наверное, в каждом районе, а в некоторых и не по одному. Наш называется “Юность”.

 

“Юность” – название, канувшее в лету вместе с прочими прелестями Советского Союза. Тогда все называлось либо “Дружбой”, либо “Спутником”, либо “Юностью”, будь то велосипед или плавленый сырок. Но это здание было современным, хотя в дизайне помещений чувствовалось стремление к интерьерным решениям тех времен. Стенки-ольховки, “декабристы” на подоконниках, ковры, гобелены, серванты.

 

- То есть “Друзья и родные” – это такой тип заведения?

- Ну конечно. Если большая семья или друзья хотят жить вместе, всей компанией, они снимают у нас корпус на необходимое количество комнат и живут себе спокойно, сколько захотят.

 

Интересная задумка, подумал я. И почему раньше я не знал о таком заведении? Наверное, потому что у меня не было ни друзей, ни родных.

 

 

***

Бобры организованно плыли по каналам парка, чтобы завершить начатое. Они собирались прогрызть плотину и затопить всех нас. Единственное, что мы могли сделать против них – это кидать в воду грецкие орехи. Всем известно, что это излюбленное лакомство всякого бобра, и пока рот у него занят орехом, он не представляет никакой угрозы.

 

Не помню, кто до этого додумался, но если бы не он, то парк бы сейчас обрастал кораллами на дне океана, словно Атлантида. Со всеми своими садами, фонтанами и прелестными клумбами с цветущими тилландсиями.

 

 

***

Это называется “ненасильственный захват здания”. Один из способов сопротивления режиму, к которому в свое время не раз прибегала запрещенная в России партия национал-большевиков. Мы втроем заперлись в одном из кабинетов районной администрации. Из окна можно было наблюдать, как снаружи собираются полицейские машины, журналисты, фотографы и просто сочувствующие.

 

- Может, переворотить им тут все?

- В углу камера наблюдения.

- Можно залепить ее жвачкой.

- Ага. Потом отлепить, а тут уже все перевернуто. Вообще без палева.

 

Дверь открылась, и в кабинет зашли трое: двое военных в американской форме и очень странного вида женщина – оперативный работник. Она была транссексуалом, для определения этого факта не требовалось особенной наблюдательности. Но кроме того, она была еще и очень странно одета. Над вызывающе короткой кожаной юбкой виднелись тонкие лямки розовых трусов, а из глубокого декольте вываливалась пышная грудь, поросшая длинными черными волосами. Видно, что она регулярно их сбривала, но сегодня, видимо, не успела и пошла с “щетиной”. У нее были неприятного серого цвета ноги - бритые и натертые каким-то лосьоном, отчего кожа выглядела сальной и грязной. Все это представляло собой совершенно отвратительное зрелище, но, тем не менее, дама-опер держалась, как королева.

 

- Вы в курсе, что у нас есть доказательства?

- Доказательства чего?

- Что вы – организаторы.

- Организаторы чего? Мы просто тут сидим. – я взял проверенную тактику наивного идиота.

 

Странная женщина оглянулась на зеркало, оправилась и, довольная увиденным, пошла за охраной. Американские военные, кажется, не понимали ни слова и стояли как каменные изваяния. Стало ясно, что угрозы они не представляют никакой, и мы бросились врассыпную. Кто куда, а я – в метро.

 

Поезд подъехал почти сразу же, как только я вышел на платформу. Прежде, чем он тронулся, простояв положенное время, у молодой девушки, безуспешно пытавшейся влезть в вагон, случился эпилептический припадок. Толпа с брезгливостью расступилась. Никто не попытался оказать ей помощь даже тогда, когда она рухнула на рельсы, зацепившись за сцепление между вагонами. Двери в этот момент закрылись, и поезд поехал.

 

Люди подняли страшный ор, но воспользоваться связью “пассажир-машинист” никто в суматохе не додумался. Вагон, в котором я ехал, был последним в составе. Вокруг шло живое обсуждение, порезало девушку, али обошлось. Спустя полминуты, когда все уже с облегчением вздохнули, поезд остановился. Судя по всему, не обошлось.

 

Стекла на окне в конце вагона не было. Все, кто сумел, высунулись наружу и начали вглядываться в темноту, чтобы рассмотреть тело. Мы остановились на развилке, вдали горели фонари, впервые я видел тоннель в таком свете. Он выглядел гораздо шире и выше, чем я себе представлял.

 

Сверху на рельсы опустилась большая вращающаяся щетка, вроде той, которой чистят улицы, только здесь ей чистили пути. Кровавые брызги полетели во все стороны, меня тоже окатило кровью. Я отошел от окна.

 

Когда уборка была проделана, поезд тронулся назад, чтобы высадить людей на станции, с которой только что отъехал. Двигался он очень медленно, и я смог разглядеть валяющуюся на рельсах окровавленную голову.

 

Двери открылись, народ посыпался обратно на платформу, и все принялись фотографироваться в памятном месте. Всех почему-то очень радовало это маленькое приключение. Рядом со мной спорили парень с девушкой – она не хотела фотографироваться, а он упрашивал ее сделать хоть один кадр.

 

- Давайте я вас вместе сфотографирую. – вмешался я.

- О, спасибо, только тут плохой свет.

 

Я посмотрел в окошко видоискателя и убедился в этом. Мы отошли к эскалаторам, где света было больше, но не успел я нажать на кнопку спуска, как меня за плечо дернул полицейский. Он внимательно посмотрел мне в лицо и начал звать своих сослуживцев - “Эй, вот он, тут!”

 

А дело было в Москве. Среди толпы затеряться не сложно, чем я и поспешил воспользоваться. Но как только я оторвался от преследования и выбежал на улицу, возникла другая беда – я же совсем не знал города.

 

Улица, по которой я шел, была мне совсем незнакома, и людей, к кому можно было обратиться с вопросом, тоже не было. Стоял только один аниматор в костюме гусара. Парень с явными признаками умственной отсталости на лице. Эдакий местный Форрест Гамп.

 

- Послушай, подскажи, как мне пройти на площадь трех вокзалов?

- На какую площадь? Трезалов?

- Трех вокзалов. – терпеливо повторил я.

- Не знаю я никаких трех залов, я вообще ничего не знаю!

 

“Придурок!” – подумал я. Сразу видно, что коренной москвич.

 

 

***

Какая нелепость – вышел из дома с намыленной головой. Причем заметил, что мои волосы в пене, только сейчас, когда увидел свое отражение в витрине.

 

На газончике неподалеку милиционер выгуливал белого карликового пуделя. То, что надо.

 

- Извините, могу я посушить волосы? – обратился я к стражу порядка. Кажется, он был не при исполнении, но все равно носил форму.

- Конечно! – добродушно ответил он и подозвал свою собаку.

 

Я наклонился к пуделю, он сразу же уткнулся носом в мои волосы и начал часто-часто дышать. Какое умное, понятливое животное!

 

Волосы обсохли буквально за пятнадцать секунд. Современные собаки стали гораздо эффективней фена. Странно, что в парикмахерских до сих пор работают по старинке. Наверное, боятся проблем с санитарными службами.

 

- Благодарю, – я шутливо отдал честь милиционеру.

- Служу народу!

 

 

***

Собака знала, что закон не позволяет съесть третью змею, и за это ты официально будешь приговорен к казни. Но она ничего не могла поделать со своей жадностью. Она рассчитывала, что к собакам основной закон не применяется, к тому же счастливое действие предыдущих двух змей могло помочь ей укрыться от властей… Так она думала.

 

Одна съеденная змея дарила везение во всех твоих делах, даже если это дело – поиск второй. Но когда действие удачи иссякло, на собаку, одна за другой, повалились неприятности. Из террариума сбежала третья змея, почтальон принес уведомление о назначении казни, и даже погода в этот день была на редкость неудачной.

 

“Это не справедливо, ведь я не съела третью, она убежала!”, – в отчаянии думала собака, но доказательств никаких предоставить не могла. Ее единственным шансом было найти беглую змею и принести ее в суд как улику. Только где теперь ее искать?

 

За помощью собака обратилась к своему единственному другу – мальчику девяти лет. Больше никто не прощал собаке ее скверный характер, закрывая глаза на ее лицемерную дружбу.

 

“Одна голова хорошо, а две - лучше!”, – с радостью подумал мальчик и сел на собаку верхом, как на лошадь. “…А две - мутант”, – она по-своему закончила поговорку и зажмурилась.

 

Мальчик прижался лбом к темени собаки. Ее позвоночник сжался, захрустел, шея начала вваливаться в плечи, тогда как у наездника шея наоборот – удлинялась и вытягивалась. Сросшиеся головы обоих погружались внутрь собаки, утопая в складках меха. Мальчик чихал и смеялся, потому что шерсть щекотала ноздри и перепуганные блохи прыгали ему на лицо. От шкуры неприятно пахло, но он не обращал на это внимания.


К концу трансформации это выглядело следующим образом: тело собаки с неестественно широкими плечами и разведенными в разные стороны лопатками со спины обвивает тело мальчика. Голова ребенка до первых позвонков врастает внутрь собаки, в том месте, где должна расти голова ее собственная.

 

- Готов? – спросила собака.

- Готов!

 

К счастью, общими усилиями им удалось найти пропавшую змею. Власти города были внимательны к желаниям народа, и, по общему решению, осужденному давалась неделя для решения последних дел, прежде чем приговор вступал в силу. За эту неделю друзья оббежали буквально весь город. Змея пряталась под деревом у берега Невы, недалеко от площади Александра Невского.

 

Мальчик был рад помочь другу, но собаку это не научило ни благодарности, ни дружбе. Она продолжала надеяться, что сможет перехитрить закон.

 

 

***

Люди ведут себя безрассудно, когда влюблены. В соучастии с соперницей насылать на город великое зло ради расположения самого завидного жениха всей Венеции – это было по меньшей мере странно. А если по справедливости, то это было самой дурацкой затеей, на какую они только могли решиться.

 

Глупые ведьмы рассудили следующим образом: магии каждой из них было недостаточно для проклятия страшнее угревой сыпи. Сотворить нечто по-настоящему кошмарное они могли лишь сообща, поэтому совместной выходкой они планировали привлечь, наконец, внимание моряка, а дальше пусть действует закон здоровой конкуренции.

 

Сказано – сделано. И теперь от города, который они знали, не осталось практически ничего.

 

Великое зло, которое они призвали, имело три формы: тигра, дракона и волка. Эти образы менялись по мере накопления сил чудовища, и если справиться с тигром еще были какие-то шансы, то волк был фактически непобедим.

 

Сначала это выглядело безобидно: тигр ходил по городу и пел песни. В форме дракона он стал причинять горожанам изрядные неудобства, потому что дышал ужасом, и всякий, кто попадал под его влияние, сходил с ума в безумных кошмарных видениях. Спустя неделю Венеция вздохнула свободно, когда все увидели, что учинивший столько неприятностей ящер обернулся прекрасным полярным волком с сиреневыми крыльями. Они тогда еще не ведали, что прекрасный с виду волк обладает невообразимой силой, а в отношении города и его жителей имеет не самые добрые намерения.

 

Ведьмы этим любовным экспериментом привлекли к себе внимание не только моряка, но и вообще всех. Впрочем, нельзя сказать, что теперь они были этому рады.

 

 

***

Мы стояли на эскалаторе и держали дистанцию в двадцать ступеней, чтобы не задевать друг друга. Я чувствовал неприятное жжение промеж лопаток, оно усиливалось пропорционально моему волнению. Сфера за спиной наливалась тяжестью, тянула вниз, мне приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы стоять ровно. Смятение чувств раздражало: хотелось либо успокоиться, чтобы она исчезла вовсе, либо наоборот – в край разозлиться, чтобы выпустить защитников наружу.

 

Тот сухопарый белобрысый юнец, впервые вызвавшийся съездить с нами на дело, стоял передо мной, на двадцать ступеней ниже. Очевидно, парень умирал со страха. Если за каждым из нас сфера с защитниками только начинала разворачиваться, от легкого волнения, не более того, то за ним уже назрел огромный, вот-вот готовый лопнуть пузырь.

 

Через его мутные бурые стенки я отчетливо разглядел гарпию - худую, с длинным хвостом и острой мордой. Второе животное было не рассмотреть, гарпия словно обнимала его крыльями. Тянуть за собой такую огромную сферу было тяжело, и он сел на ступени. Бабка, наблюдавшая за порядком на эскалаторе, ничего не сказала, хотя в иной ситуации тут же схватила бы свой микрофон. Оно понятно – если “светлых” камеры и фотоаппараты не фиксировали, то наших зарождающихся защитников на своем крошечном черно-белом мониторчике она видела не хуже всего остального. Видела и боялась.

 

В этой особенности “светлые” нашли положительные стороны и смогли придумать несколько хитростей. Например, следить за людьми, вешая на них свои сферы. Маленькие, едва назревшие, размером с горошину.

Как-то раз одна “светлая”, не зная, кто я такой, пыталась проследить за мной с помощью этого дешевого трюка. Она не знала, какие возможны последствия, если ты наденешь свою сферу на “темного”, и в этот момент начнет раскрываться его собственная. Эффект, который возникает, когда две сферы сталкиваются на стаде созревания, всегда неожиданный. Чаще всего ты поглощаешь инородную, но бывает, что твоя не выдерживает вторжения и рвется на части. Мне, к счастью, повезло, а вот “светлой” – не очень. Глупая девчонка просто хотела познакомиться, а в результате лишилась защиты на всю жизнь.

 

К сожалению, “темные” такой же фокус провернуть не могут, равно как вызвать защитников просто по желанию. В спокойные времена я до того скучаю по ним, что специально нарываюсь на неприятности, лишь бы увидеться снова.

Странное распределение возможностей: “светлые” не призывают животных, они просто окружают себя защитным полем, и могут сделать это в любой момент. Говорят, некоторое даже используют это на природе, спасаясь от москитов. А вот “темные”, с рождения привязанные к двум сознательным существам, имеющие с ними тесную связь, почти кровные узы, видят их лишь мельком, в драке, и сразу расстаются.

 

Очень длинный эскалатор. В Петербурге таких много. Сзади с характерным звуком лопнула чья-то сфера, я оглянулся и увидел в воздухе гигантскую сову. Следом завыл волк. Такой порядок – одно животное летающее, второе – пешее. Я начал нарочно прокручивать в голове тревожные сцены предстоящей встречи с врагами, чтобы мои защитники вылупились уже на платформе, и можно было спокойно зайти с ними в вагон метро.

 

 

***

Бои закончились, победитель награжден, все участники могли отправляться по домам.
Рисково лететь через все море на таком древнем кукурузнике, но иных транспортных средств просто не оставалось.

 

Когда турнир завершился, всех участников ждал финальный внеплановый бой уже на взлетной полосе. Никто не хотел лететь на этой развалюхе с говорящим прозвищем “Кляча”, когда в аэропорту были и самолеты покомфортней и вертолеты поновее, поэтому дрались яростней, чем день назад на арене.


Сейчас рыцарь и пилот – тоже участник боев – летели домой. Мотор “Клячи” временами тарахтел, под приборной панелью с грохотом катался какой-то болт, но в целом полет был ровный. На полу лежали походные сумки, оружие и доспехи рыцаря: черные латы, черный шлем с узким забралом, небесно-голубая вуаль и солнцезащитные очки. Именно в этом причудливом облачении, надетом именно в такой последовательности, он предстал месяц назад перед судьями турнира.

 

“С такой женой за всю жизнь не соскучишься” – улыбаясь, рассуждал он и рассматривал новые обручальные кольца. Со своей возлюбленной он познакомился здесь же, месяц назад. Они наспех поженились и в предотъездной суматохе не успели даже обменяться символами верности.


С ее даром перевоплощения и впрямь было не до скуки: в начале турнира она явилась публике прекрасной серафимой со стальными крыльями, а сейчас ушла в море в образе не менее прекрасной русалки.

- Лови! – крикнул рыцарь и выбросил в воду второе кольцо.

 

Спустя мгновение они услышали прекрасную песню. Голос звучал со всех сторон, словно пело само море:

 

И я, слов не зная куплет

Прошепчу облакам тихо во след

Мы вместе были дивным сном

И после смерти мы будем вдвоем

 

 

 

 

 

 

Послесловие.
Все истории, описанные выше, не сочинялись и не придумывались. Они написаны по мотивам моих сновидений и, возможно, имеют какой-то смысл или значение.

Назад

Copyright © 2011-2013
Doppelganger